· Глава 1  · Главы 2 - 5  · Главы 6 - 41   
 
 
 

Возврат


КАК ВИТЯЗЬ НА РАСПУТЬЕ

ХОРОШО возвращаться в места, где прошли школьные годы, где все знакомо и уже незнакомо, и ты знаешь, что отец и мать в вечерние часы посматривают в закатное окно. С той стороны, от Сосновой сопки, от большой дороги идет тропинка к нашему дому – вначале по дражным выработкам, через мутный Удерей по бревенчатому переходу, потом по пологому косогору, где пни гигантских лиственниц навевают мне воспоминания об осени тридцать первого года, когда я убегал в драных ботинках к брату на лесосеку, оставив Юхани Каяву умирать на жестких нарах барака, где сейчас механическая мастерская...
Мать будет рада... Отец будет доволен, что я жив, и не будет допрашивать, где я шатался, почему не писал...
Но на пути встал Южно-Енисейск – большой поселок со школой и интернатом, районной милицией, спецкомендатурой. Отсюда два года тому назад я уезжал, казалось, навсегда; разве что вернулся бы за родителями, если их освободят после десятилетней ссылки и ударного труда на благо нашей советской родины. Неисповедимы пути Господни и указы начальства – творческие порывы теоретиков из НКВД, от минут прозрения или душевного помутнения которых зависят судьбы миллионов людей, засланных на лесоповалы Сибири, на рудники Казахстана, в шахты Колымы.
Уезжая отсюда, я надеялся начать новую жизнь, забыть ту тонкую проволоку, по которой я прошел над законом и таежной вольницей, не зная, куда меня качнет.[…]
Судя по встреченным на улице людям, по каким-то необъяснимым признакам, война здесь еще не чувствовалась, значит, призыва еще не было.
Золотая промышленность работала в заданном ритме. Здесь, в Удерейской тайге, у черта на куличках, вообще нет лишних людей; разве что в первый призыв отправят часть управленческого аппарата, конторских работников, учителей. Можно закрыть старательский сектор – там много молодого выносливого народа. Да и охотников можно отправить стрелять по наступающим фашистам. Поголовье пушного зверя – соболя и белка – в тайге восстановится, как говорится, до уровня тринадцатого года...[…]
УТРОМ я встал на учет в военкомате и сходил в райком комсомола. Там сразу встретил инструктора, когда-то напечатавшего по моей просьбе стихи Есенина. Николай обрадовался и, раскинув руки, церемонно вышел из-за стола, чтобы меня обнять.
- Садись, дорогой! Давай самый главный вопрос! Ты надолго?
- Посоветуй насчет работы... Я еще не был дома, не знаю, когда призыв будет, но без работы плохо, денег нет...
- Инструктором физкультуры пойдешь? Это в горнопромышленное училище, у вас на Кировском прииске...
- Нет, не умею, да и не люблю – ежедневно одно и то же...
- А в школу? Зав. роно, товарищ Левина, жаловалась, что в здешней школе нет предметника по черчению и рисованию.
- Можно попробовать, но как-то неудобно, я здесь совсем недавно учился.
- Это даже лучше, – убеждал меня Николай, – должен сказать, что здесь тебя помнят как хорошего художника, по клубной сцене помнят, не стесняйся, не бойся, я сейчас позвоню в роно...
И он позвонил, и так старательно хвалил меня, что даже уши у него покраснели... В тот же день я был зачислен на работу, по заявлению получил выходное пособие и зарплату за август...[…]
ПОД ВЕЧЕР я ушел на Кировский прииск к родителям. Тропа, знакомая по телефонной линии, шла через горы, покрытые прореженной вырубками тайгой.[…]
Мне показалось, что на крыльях мечты о новой работе, я незаметно пробежал восемнадцать километров и вышел на приисковые поляны со стороны тайги. […]
И мне показалось, что на кухне горит свет. А может, просвечивал далекий северный горизонт, за которым где-то за горами, за тундрами, бодрствует долгий, почти нескончаемый полярный день...[…]
Родители уже выспались и в который раз раскочегаривали самовар. Оказалось, еще днем комендант сказал отцу, что меня видели на Центральном прииске.
- Нас одолели плохие сны, хотя бы телеграмму отбил, что жив... Все равно и отсюда достанут – война, она штука страшная. Но хорошо, что приехал...
- Да, жить надо, – как-то вяло поддержал он разговор, – хотя бы посмотреть, что из этого будет... Всё войны – на моем веку уже пятая... Пей чай и устраивайся, лучше бы на сеновале, но там петух покоя не даст... Собака тоже на все реагирует... Так что ложись в комнате Федора.
Через дощатую стенку с матерчатым ковром я слышал, как мама творит вечернюю молитву. У неё они разные – на все случаи жизни... Я не знаю, что сказал бы пастор по этому поводу, но важно, что эти молитвы её искренни и очень естественны. Ничего, кроме хлеба насущного, нам и не надо... Война в ее воркующем шепоте не упоминается. Она знает, что все большие войны предсказаны в умных книжках, как наказание Божье за грехи человеческие...[…]
МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ, что я только что провалился в полудрему, но лучик солнца, непонятно откуда прорвавшийся в сумрак комнаты, уже коснулся моего лица. Я так давно не видел рассвета над тайгой!
- Ты куда? – спросила мать почти тревожно.
- Пойду на речку, ты помнишь, где мой этюдник – ящик с красками, мой старый?
- В кладовке на средней полке, за банками брусники. Да я помогу, свернешь что-нибудь, там света нет... Мыши нынче что-то рано нагрянули, видно в тайге семена не уродились, надо бы кошку поискать. Война она не идет одна – несет всякие беды... Старая кошка ушла из дому – видно время пришло... Плохо, когда кошка уходит...
- Ну, мать, я ненадолго... Давно не рисовал здесь, отвык от гор и тайги...
К речке я шел между огородами и не узнал того места, где мы с отцом разрабатывали первый опытный участок летом тридцать второго года. Только редкие гигантские пни напоминали о том, что здесь была тайга.
Речка Микчанда, как и другие таежные речки, пахнет медом. Как я только не пытался обнаружить растение, испускающее этот запах. Оно было, вот, где-то рядом, но в руки не давалось. Я даже нюхал камни с зелеными скользящими водорослями – все напрасно. Эта речка пахла еще и сырой сосновой древесиной – значит, по весне здесь сплавляли лес. В глубоких ямах и омутах, где должен жировать хариус с черной спинкой и радужным плавником, краснела ободранная с бревен кора. Пока что жизнь складывается так, что все новое приносит потери.
Эта встреча с таежной речкой в час утренней тишины, когда зеленый цвет тайги успокаивает сердце и ласкает душу, как бы утвердила мою связь с этой землей, куда я не думал возвращаться, уезжая на учебу. Я не сжигал мостов, я просто рвался туда, где люди заняты искусством; искал такую среду, в которой можно будет учиться друг у друга, где поймут мои поиски, удачи и неудачи. Да, если бы не война, я не скоро оказался бы здесь. Уехал я не от этой дикой и ласковой природы, а от сложившихся обстоятельств, выбрав не такую уж легкую дорогу – ежедневные тренировки руки и глаза на натуре, рискованную и ответственную позицию в оценке жизни, событий со всей откровенностью, на которую я способен...
Сегодня мне так хорошо, что и прошедшие здесь беспросветные годы не кажутся такими уж постылыми. Но все же тогда мне казалось, что я предаю колыбель своего опального детства, и я пытался отделаться от этого чувства стихами:

В любом краю, в любое время
Всегда стремился я сюда,
Где скал и туч нагроможденья
Напоминают города.

Я так и не открыл этюдник. Было так тихо и торжественно, что я не в силах был прервать это состояние в себе и в природе. Прости меня, богиня Митра, я еще напишу картину сибирской тайги и медовых речек. Научусь и напишу.


Возврат